2022, ИЮЛЬ
Страна монстров
повесть

1.


Молодой поэт Пётр Клюев проснулся после бурных выходных и обнаружил, что живёт в стране монстров. Вернее, страна за окном осталась прежней, только теперь вместо обычных людей Петю окружали чудовища.

Дело было так. Зимнее утро. Фонари погасли. Едва проникнув в комнату, солнечный свет молочной пенкой повис на занавесках.

Петю пробудила изжога. Сшибая по пути пустые винные бутылки, он поплёлся в ванную и хлебнул пригоршню холодной проточной воды. Перегар смешался во рту с привкусом хлорки.

— Утро понедельника. — Петя вздохнул и зашагал на кухню.

Петя достал из грязной раковины турку. Сполоснул её, на глаз насыпал молотого кофе и поставил на плиту, затем собрал пустые бутылки, отыскал треники, сунул ноги в шлёпанцы и вышел за дверь.

Не сделав и двух шагов, Петя в ужасе отскочил, будто увидел таракана или мышь, только намного хуже.

Монстр лежал между этажами, на жёлто-коричневой кафельной плитке, подпирая мусоропровод. Его огромная туша походила на картофелину, кое-где прикрытую изодранной человеческой одеждой. Бурая лужица под картофелиной натекла на ступеньки и ещё не успела засохнуть.

Стены подъезда покрылись багровыми разводами, а площадка была завалена объедками: куриными крылышками, зеленью, побитыми овощами и грязной пластиковой посудой.

Монстр дышал. Может, храпел. Когда он это делал, сотни маленьких скрюченных лапок покачивались в такт его дыханию.

«Оно живое», — подумал Петя.

Пакеты выпали у него из рук. Винные бутылки с грохотом покатились по ступеням. Монстр зашевелился и сквозь сон зарычал.

Ужас парализует, этим он отличается от страха, поэтому несколько долгих секунд Петя стоял оцепенев, не в силах ни вскрикнуть, ни вздохнуть. Опомнившись, он прильнул к стене и медленно, чтобы не разбудить чудовище, пополз по ступеням к себе в предбанник. Там он облокотился о стойку с обувью и отдышался немного. Надо было срочно куда-то звонить, хоть куда.

«Пусть кто-нибудь разберётся с этим».

Пока Петя вспоминал телефоны скорой, пожарных и полиции, за одной из дверей раздался шум.

«Соседи».

Он перекатился через порог, хлопнул дверью и провернул замок на несколько оборотов. Прильнул к глазку. «Что будет, когда они его увидят?» Монстра, то есть.

На выходе долго возились с ключами. Доносились странные звуки: мягкий шёрох, щелчки и размеренное цэканье: ц-ц-ц-ц.

Наконец, дверь справа открылась и в предбаннике выросли чьи-то рога. Огромные и кривые, как у жука-оленя. Затем показался и сам жук. Ростом со взрослого человека, блестящий, он был одет в соседское пальто. На одной из ножек у него болтался портфель. Размеренно цокая, жук направил рога к выходу, пропустив вперёд ещё одного, такого же, только маленького.

«Леночка, дочка соседская».

Одним движением жук вынес дверь предбанника с петель и, задевая рогами перила и стены, поплёлся вниз. По подъезду прокатились цоканье, грохот и шипение. Это монстры вылезали из своих углов.

Зашипело и в квартире у самого Пети. Он кинулся на кухню, на всякий случай прихватив с собой зонт. Булькая едкой чёрной лужицей, на плите шипел кофе. В сердцах Петя швырнул зонт обратно в прихожую, тот ударился об пол и раскрылся.

— Ну что за утро? — Петя тяжело вздохнул. — Утро понедельника.

Он выключил газ, вернулся в комнату и, не раздеваясь, упал на кровать. «Ерунда какая-то. С кем я вчера пил? Просто надо привести себя в порядок. Всё пройдёт».

2.


Петя очнулся вечером. Стемнело. Снег вился вокруг фонаря охапкой светлячков.

Петю бил озноб. Кажется, поднялась температура. Он поглубже закутался в одеяло, стащил с тумбы старенький шумящий ноутбук и принялся листать новости.

Про монстров и чудовищ ничего. Новости как новости. Лица обычных людей в фоторепортажах. Они делали какие-то заявления, страдали от беззакония, становились героями светской хроники, отчитывались о финансах, ловили преступников и прочее.

«Так-с, это я в разделе с иностранными новостями. А если заглянуть в отечественные?»

Там-то Петю и поджидали мрак и ужас. На фото и видео сплошь монстры. Уродливые и ужасные, угрюмые и дикие чудовища всюду, куда ни кликни. Впрочем заголовки отечественных новостей от мировых отличались мало. Те же заявления, страдания, героизм и так далее. Только персонажи: там люди, тут монстры.
«Что за… — Петя долго не мог подобрать слово.

— Долбаная страна… Долбаная, долбаная, долбаная страна!»

Так молодой поэт Пётр Клюев обнаружил, что живёт в стране монстров.

«Может быть, это сугубо моё помешательство?» — подумал Петя. В последнее время он чувствовал себя подавленно и одиноко. В который раз уже сидел без работы и, соответственно, без денег. Временно, конечно, но очень уж было неприятно.

И всё же Петя не верил, что всё это лишь у него в голове. Он твёрдо решил не звонить ни в какие инстанции. «Примут за сумасшедшего. Обработают. В овоща превратят». Хотя мысль о помешательстве ему даже в чём-то льстила. Как-никак он русский поэт, а для поэта в дурке побывать, считай, знак качества. Но одно дело о дурке говорить, а совсем другое — лечь туда по своей воле. Совсем дураком надо быть.

Петя выключил свет и задернул шторы. Он весь вечер просидел на кровати, тихонько, чтобы не услышали, бранясь себе под нос и кликая в ноутбук. Затем, больной и без сил, уснул.

Прошло два или три дня. Петя никуда не ходил и старался не вылезать из кровати. Холодильник опустел ещё вчера и к вечеру в животе у Пети громко урчало.

Делать нечего. Петя проглотил собранные с подоконника крошки печенья и запил их водой из-под крана. Накинул пуховик и стал шарить по кухне в поисках чего-нибудь убедительного для самозащиты. Взял кухонный нож с зубчиками — ничего убедительнее не нашлось — и вышел, готовый к худшему.

«Если монстр подойдёт близко, ждать не буду, нападу первым. Пырну ножом и побегу. — думал Петя. — Бить буду в брюхо. Нет, лучше в глаз, так вернее».

Петя храбрился, но вообще-то понимал, что вряд ли воспользуется оружием как надо. Ведь он никогда никого не пырял. Потом, поднимется ли рука на живое существо?

«Это посмотрим», — думал он.

Петя вышел на улицу, по брови утопив лицо в шарф, с ножом в кармане джинс и трясущимися поджилками.

«Вроде пусто».

Нет, вон из-за угла выворачивает парочка монстров. Огромные, склизкие, на длинных ножках.

«Мама».

Петя повернулся к ним спиной и присел, как будто завязывал шнурки на ботинках, а на самом деле покрепче сжал рукоять ножа.

Монстры приближались. Они стрекотали что-то на своём чудовищном языке. Петя не разбирал слов, но внутри себя всё понимал. Они говорили что-то про кино и спецэффекты, типа наши не умеют снимать, а вот пиндосы умеют. В таком духе.

Монстры вообще не обратили на Петю внимания. Обошли и всё.

«Фуф, пронесло».

Петя разжал побелевший от напряжения кулак. Его перестало трясти и он побрёл дальше.

Как герой видеоигры, он на каждом шагу ждал подвоха и нападения. Нервно крутил в руках кухонный ножик, так что ненароком проткнул подкладку пуховика. Но монстры-прохожие шагали мимо, не замечая его, парами и в одиночку. Будто он был таким как все. Будто ничего не произошло.

Петя без происшествий добрался до супермаркета. Торговый зал кишел чудовищами. Они лениво разгуливали между стеллажей с товарами. Крутили выпученными глазами, ощупывали хоботками банки солений и упаковки подгузников. Стараясь не смотреть по сторонам, Петя забросил в тележку первые попавшиеся продукты, подбежал к кассе самообслуживания, расплатился и поспешил домой.

«Я что, правда сумасшедший? — думал Петя. — Это очень странно. Слишком. Как вернуться обратно? Ну уж нет. Нет. Пора завязывать».

Петя имел в виду, пора бросить пить. Как и многие поэты, он любил алкоголь, даже считал его чем-то вроде друга или помощника.

Петя не бросил пить. Наоборот, в тот вечер он вернулся в магазин и на последние деньги купил вина. «Будь что будет». Заперев квартиру на два замка, он отключил телефон и интернет. Сел на кухне, откупорил бутылку и взял в руки бокал. Вдруг он поставил бокал обратно на стол, а затем и вовсе выплеснул содержимое в раковину.

«Это ведь надолго. — подумал он. — Возможно, навсегда».

Петя сел на пол и прислонился к батарее, обхватив голову руками.

Как бы глубоко мы ни отчаивались, жизнь продолжается. Она, жизнь, разворачивается по своим законам независимо от воли человека. Это наводит на мысль о том, что человек вовсе не является субъектом жизни. Скорее, наоборот. Жизнь является субъектом самой себя, а субъектом чего является человек, это ещё большой вопрос.

Петя понемногу привык, смирился. Чудовища не трогали его. Напротив, они вели себя как обычные люди. Говорили, ели (это они делали особенно мерзко), надевали одежду и ходили в ней на работу, оценивающе разглядывали друг друга на улицах и в метро, листали ленту новостей в телефоне, смеялись и скандалили, — словом, занимались тем, чем всегда занимаются люди. Монстры жили свою тихую чудовищную жизнь.

Петя привык. Жить было можно. И неплохо жить, если подумать. Даже лучше, чем раньше.

Можно было спокойно стоять в стороне от круговорота событий и не ощущать угрызений совести за свою извечную поэтическую внутреннюю иммиграцию. За равнодушные посты со стихами без объяснений и комментариев. За то, что целую вечность никому не звонил и не спрашивал, как дела, как семья, под какой процент ипотека.

В глубине души Петя понимал: происходящее вокруг неслучайно. Но кто или что всему виной? Может быть, его непохожесть на других? Его дар поэта? Его исключительность? Он — живой человек, а они все… Они всегда были монстрами, ну, в каком-то смысле.

В детстве, пока одноклассники играли в футбол, он пропадал в районной библиотеке. В старших классах, когда остальные зубрили пособия по ЕГЭ, бунтовал: курил у входа в школу, слушал панк и хардкор, носил рваные джинсы. Прогуливая лекции в институте, писал стихи. Он был не как все.

На работах Петя долго не задерживался. Он не умел быть хорошим исполнителем, всё время витал в облаках. На поэтическом поприще к своим двадцати шести он тоже не снискал успеха. Издательства не брали его рукописи, ссылаясь то на неформат, то на общую непопулярность поэзии. Да и писал Петя не то чтобы исправно. Быть может, всё дело было в соцсетях, которые он не очень-то вёл. Вести-то их надо, он понимал, но вёл не очень.

Короче, Петя отчаивался. Его пакеты с вином становились всё тяжелее, а вино в них всё дешевле. Может быть, он спился бы преждевременно, не случись в его жизни этого ужасного, но и чудесного превращения.

«Они всегда были монстрами».

Подавленный и смятенный, где-то внутри себя Петя всё же чуть-чуть ликовал от этого открытия. Было ли уместно ему теперь ликовать, он не знал.

3.


Ночью Петя проснулся от странного ощущения. Как будто в животе у него что-то шевельнулось.

Петя вскочил с кровати. Стоя на холодном полу, в темноте он тщательно ощупал туловище, потом всего себя, куда мог дотянуться. Включил свет, сбегал на кухню, задёрнул занавески и стал рассматривать своё тело с разных сторон под яркой светодиодной лампой.

«Вроде ничего, — выдохнул Петя, — показалось».

Поэт и человек проницательный, он понимал, что то был только первый тревожный звоночек. Знак. Петя не хотел думать, знаком чего было это шевеление. Думать об этом было очень уж тревожно. Ему захотелось поделиться с кем-нибудь этой тревогой. Утром он, собравшись с духом, позвонил маме.

Петя звонил маме впервые за год или даже два. Он не знал, о чём с ней говорить. Боялся, что она, как и все в этой стране, стране монстров, могла превратиться в чудовище.

— Петя, сынок. Неужели? — в голосе мамы звучало удивление, облегчение и одновременно замешательство.

«Мама», — обрадовался Петя.

— Почему ты так редко… — тут голос мамы дрогнул, но, помолчав немного, она, кажется, взяла себя в руки. — Ладно. Расскажи, как твои дела.
— У меня всё нормально, мам.
— Как-то ты неуверенно.

«Всё понимает, — подумал он, — только мама так может».

Петя не хотел кривить душой. Надо было говорить как есть. Делай что должно и будь что будет, так пишут в соцсетях. «А с другой стороны, о чём там говорить? — думал он. — Что я среди ночи что-то там почувствовал, спросонья, с бодуна? Бред какой-то. Только напугаю её и всё».

— Петенька, ты чего молчишь? Ты, случайно, не пьян?

Мамин голос звучал обеспокоенно. Петя пожалел, что всё это затеял.

Вдруг на другом конце провода зашуршало. Какие-то неразборчивые звуки, животный хруст и лязг. Будто кто-то прямо в трубку хищными челюстями кромсал живую плоть.

— Мам? — забеспокоился Петя. — Мам, слышишь? Это ты? Кто это?

Шум в трубке прекратился.

— Алло, Петя? Ты меня слышишь, алло?

«Помехи, наверное», — подумал Петя.

— В общем я перезвоню. — сказал он.
— Ты… куда? Ты… уже?
— Пока, мам. Кладу трубку.
— Нет, Петенька, — мама повысила голос, — это я кладу трубку. Негодяй! Не звонил три года. Родной сын. Хоть бы постыдился. Хоть бы спросил у матери, как дела. Хоть бы… — было слышно, как мама, всхлипнув, проглотила комок слёз. — До свидания, сынок! Протрезвеешь — перезвони!

Связь оборвалась, тишина.

«Хорошо, что я ей ничего не сказал», — подумал Петя.

Перезванивать он не стал. Ни на следующий день, ни после, ни до конца недели внутри у него больше ни разу ничего не шевельнулось.

4.


Прошёл месяц. Неожиданно началась война. Кажется, в среду или в четверг. Петя узнал об этом из телешоу.

Известный на всю страну ведущий в сером френче поднялся к своей тумбе и указал на карту боевых действий. Вместо пунктиров, стрелок и границ Петя увидел живую картину: большой, уродливый и обрюзгший монстр нападал на такого же, но малого. Вокруг стягивались ещё и ещё монстры. Они кружили рядом, возбуждённо шевеля смертоносными щупальцами.

Поначалу Петю охватили ужас и стыд, но вскоре, им на смену пришло некое страшное осознание происходящего.

«Я за это не голосовал. — Петя как будто отвоёвывал у самого себя право на уважение. — Я не хочу войны. На войне гибнут люди, живые. Хотя постойте-ка. А люди ли?»

Петя не осмелился додумать эту свою мысль до конца. Она была страшная и вела его в никуда, причём в какое-то очень страшное никуда. Ещё он как будто бы сомневался, что это его мысль. Словно кто-то чужой мог пробраться к нему в голову и оттуда думать эту мысль тихо, навязчиво и неумолимо.

Среди ночи Петя опять проснулся от странных ощущений в животе. Шевельнулось два раза: раз, два — и всё. Заснуть в ту ночь Пете уже не удалось. Утром он отправился к врачу.

Петя открыл дверь кабинета. Кресла медсестры и терапевта были пусты. Петя присел на стул.

— Здравствуйте. — вдруг прошептал кто-то у него за спиной.

Это был самый уродливый монстр, которого Петя встречал. Под белым халатом с желто-зелёными разводами гигантское насекомое шевелило длинными и тонкими ножками. Сколопендра, мухоловка или всё вместе. Доктор занимал почти всю стену за шкафом с документами. Поздоровавшись, он подполз к Пете и сел, изогнувшись на своём кресле.

— Алексей Павлович. — простонал Петя.

Тщательно осмотрев Петю (это было очень мерзко), доктор прошептал:

— Полный порядок, Пётр. Ничего я у вас не нашёл.
— Ничего?

Доктор изогнулся над столом с бумагами, скрестил ногочелюсти и перегруппировал многочисленные ножки.

— Ничего особенного.
— Ничего особенного. — повторил Петя. — Значит, что-то вы всё-таки там нашли?

Доктор схватил ручку, лист бумаги и зашевелил вокруг них веером торопливых лапок.

— Вот хороший препарат. Принимайте по одной таблетке два раза в день, утром и вечером. Желательно после еды.

Доктор протянул рецепт. Петя заёрзал на стуле.

— Могу направить вас к неврологу. — сказал доктор. — У вас стресс. Такое бывает, время сейчас неспокойное.
— Алексей Павлович, у меня что, опухоль? Только честно. Я бы хотел знать правду.
— Ну что вы, Пётр. У вас в брюшке небольшой нарост, но это никакая не опухоль.

«Этого я и боялся». — подумал Петя.

— Личинка. Самая обыкновенная. Ну что мне вам, элементарные вещи разжёвывать? — доктор демонстративно поиграл жвалами. — Да вы не волнуйтесь. Ну не росла она, сидела в пассивной фазе, а теперь пробудилась. Делов-то.

Доктор коснулся одной из лапок Петиного плеча, Петя вздрогнул.

— Вы, главное, не переживайте. У всех личинка в разный момент пробуждается.
— Пробуждается?
— Всё верно. Вы всё правильно поняли.

«Нет. Нет. Нет». Петя мотал головой.

Доктор приблизился к нему и обнял своими двадцатью, а может быть, сорока лапками. Две упругие антенны, перегнувшись пополам, почти что уткнулись Пете в лицо. Чёрные глаза чудовища застыли, будто два отполированных до блеска камешка. В этих камешках Петя видел себя, отчаянно мотающего головой.

— Поверьте. — шептал доктор вкрадчиво. — Будет почти не больно.

Пете стало дурно — то ли от гипнотизирующих глаз чудовища, то ли от вот этого «почти». Едва ли понимая, что делает, он побрёл к выходу. На ходу Петя судорожно шарил перед собой руками, словно пытаясь в кромешной темноте нащупать выключатель.

— Направление, Пётр Алексеич?

Едва Петя открыл дверь, его вырвало. Медсестра из коридора засеменила к нему на дюжине тонких изящных лапок.

— Ничего-ничего. — шептал доктор. — Мы все уберём. Не переживайте.
— Извините. — выдавил Петя и поспешил уйти.

5.


Следующие дни Петя провёл, обдумывая, как уехать из страны. За границу, где, как он думал, ещё остались нормальные люди. Чтобы там найти нормальную клинику, где из него удалят — безболезненно и под наркозом — личинку монстра.

— Это всё не то. — Петя закрывал одну вкладку браузера за другой. О личинках в животе он не нашёл ничего кроме перечисления разнообразных кишечных паразитов.

Ситуация осложнялась тем, что Петя не мог уехать из страны. Из-за войны мужчин его возраста не выпускали.

Петя обзвонил друзей, которые успели заблаговременно, ещё до войны покинуть страну. Хитрые друзья уже мало-мальски обустроили себе жизнь. Приспособились. Подыскали жильё, познакомились с девушками, с парнями, нашли работу. Кто-то оформил вид на жительство.

Хитрые друзья давно говорили Пете, что пора валить.

— Куда угодно. — говорили друзья.

У друзей были свои причины уезжать. Хороший климат, карьерные перспективы, разные другие причины. Но Петя был поэт, а поэты так просто не уезжают из родной страны. Трудно сочинять стихи, пользуясь чужим языком. Даже не трудно — невозможно.
К тому же Петя считал себя гражданином. Да, не самым внимательным и послушным, каким-никаким, но гражданином. Пусть теперь это страна монстров, но всё же его страна. Он тут родился и вырос. Улицы этой страны воспитали его. Его первая девушка, первая рюмка, первый стих — всё это случилось с ним тут, в его стране.

К тому же переезд, как известно, дело накладное. Требует от человека колоссальной мобилизации, наивысшей бытовой решимости.

Петя сомневался.

— Я боюсь, понимаешь? — говорил Петя. — Боюсь, что завтра я сам превращусь в монстра, в чудовище. И это не какая-нибудь метафора. Я не шучу, ты это понимаешь?!

Друзья внимательно слушали его.

— Да, понимаю. — говорили друзья. Но ничем помочь Пете они не могли. Им всем было очень его жаль.

Почесывая свои монструозные затылки, облизывая запылившиеся глаза или цвиркая челюстями, друзья старались побыстрее закончить разговор.

Петя отчаивался. Шевеления по ночам всё чаще давали о себе знать. Он страдал от бессонницы, вынашивая планы податься в бега.

Всё изменилось, когда однажды, гуляя по центру, Петя встретил необычного прохожего.

Произошло это вот как. Петя возвращался домой после прогулки по парку в центре города. Возвращался под хмельком, в привычном для себя состоянии. Немного отчаявшийся, немного равнодушный. Ничего, жить можно.

Петя уже прошёл центральные улицы, пересёк широкое дорожное кольцо и набрал ход вдоль проспекта. До дома пешком минут сорок. И вдруг навстречу люди. Одна парочка. Две. Много парочек. Вскоре весь тротуар заполнил сплошной поток из таких вот парочек, весёлых больших компаний и редких молчаливых одиночек.

«Со стадиона идут. С концерта». — сообразил Петя.

Он отошёл к краю тротуара, чтобы не соприкасаться с кучей пьяных монстров. И тут из толпы навстречу Пете размеренно зашагал человек.

«Иностранец». — понял Петя. Как-то не так он был одет. Какой-то очень уж вольной и спокойной походкой шагал. Даже немного улыбался, хотя в Петиной стране, стране монстров, улыбаться не очень-то принято.

И главное: он не был монстром. Он был человек.

— Извиньите. Скажьите, пож’ялуста.

Петя улыбнулся в ответ. У него даже немного свело скулы, так он отвык улыбаться.

— Пройду ли я по этой дор’оге к метро?

Петя прикинул расстояние до метро, было рядом.

— Ага. — он снова постарался улыбнуться.

Иностранец заметил Петины старания, считал их своим внутренним радаром. Глаза его заблестели и он подошёл на шаг ближе.

— Не могли б’ вы менья проводьить? — сказал он, подойдя совсем вплотную.

Что-то не то было в его кокетливо виляющей походке. Как-то двусмысленно, ковыряюще блестели его глаза.
«Руки и ноги на месте. Здоровый такой, загорелый и спортивный, улыбается. — думал Петя. — И вдруг проводить».

Наконец, Петя понял, к чему всё идёт.

«Он что, хочет меня это самое?»

Все поэты время от времени представляют себя кем-то вроде рок-звёзд. В объективах телекамер или перед беснующейся толпой у сцены. Или хотя бы в лучах прожектора над притихшим в темноте сидячим зрительным залом. Купающимися во внимании, в общем. Поэты грезят этим вниманием, иногда воображая его даже в самых прозаичных обстоятельствах.

Вот и Петя мысленно как бы встал на трибуну, выкрикивая в воображаемую толпу фразы-лозунги.
«Русского поэта… — восклицал Петя. — Поэта Клюева… Поиметь?»

Воображаемая пламенная речь на деле продолжалась недолго. Мгновение.

— Да пошёл ты. — сказал Петя. Отвернувшись, он пошёл прочь сам, огибая парочки, большие компании и редких одиночек из толпы.

Было ли Петино предположение верным, не известно. Но сделав несколько шагов, он обернулся посмотреть, что там иностранец. А тот ничего, преспокойно подошёл к кому-то ещё и уже мило беседовал с очередным уродливым монстром из толпы.

Но вовсе не это поразило Петю. Было заметно издалека, как одна из штанин у иностранца вздулась и из неё вывалилось что-то прямо на тротуар. Хобот или хвост. Тонкий и длинный, весь в складках и противных липких волосах.

«Эти туда же», — подумал Петя.

Поначалу он не заметил хоботохвост иностранца, а вот сейчас разглядел. Иностранец удалялся по направлению к метро вместе с новыми знакомыми, а хобот волочился за ним, оставляя мокрый след на асфальте.

«Они такие же. — понял Петя. — Все такие же».

Действительно, придя домой и заглянув повнимательнее в заграничный интернет, он стал примечать на фотографиях сперва еле заметные, но, если вглядеться, совершенно отчётливые следы монструозности. Лишний палец на держащей микрофон руке, не убранный под стол плешивый хвост, червивые дыры вместо глаз, спрятанных под тёмные очки в ацетатной оправе.

«И как я не видел раньше? — подумал он. — Дурак».

Петя снова откупорил бутылку вина. Снова налил в бокал и снова не стал пить. После того случая он больше не предпринимал попыток уехать из страны. Да его бы и не пустили — война.

6.


Ночью у Пети скрутило живот. В уборной его буквально вывернуло наизнанку. Опустошив желудок, Петя опустился на пол, обнял крышку унитаза и прислонил к кафелю тяжёлую голову.

Помимо собственного хрипа и журчания воды в сливном баке Петя отчётливо слышал редкие хлопочки. Так лопаются тугие мыльные пузыри или швы на одежде. Хлопало у него внутри. Какая-то новая жизнь крепла там, разрывая оболочки, шевелясь и причиняя боль.

Петя заплакал.

Его выполоскало, потом боль резко утихла. Уже не было сил умываться и плестись до кровати. Свернувшись калачиком, он уснул в уборной.

Петя с ужасом ждал следующую ночь, но тогда ничего не произошло. И потом ничего. И потом. Его бессонница вдруг прошла сама собой и Петя стал спокойно спать по ночам.

Говорят, сны больных красочнее, чем сны здоровых. В своих снах Петя видел бабочек и стрекоз, огромных и красивых. Они порхали по радостному небу, сверкая крылышками. Они скакали по сочной листве и опускали рыльца в головки цветов, пили оттуда нектар. Они наслаждались.

Просыпаясь, Петя вылезал из-под стопки одеял, включал телевизор и, не в силах подняться, часами листал ТВ-каналы. За окном исчезал в сером мареве самый большой город Петиной страны. Его обитатели шелестели крылышками, перебирали лапками, перекатывались с одной стороны тела на другую, выбрасывали жгутики и ложноножки, ползли, кружили и роились, сновали по городу взад-вперёд, словно голодные бесплотные духи, спали, разлившиеся аморфной массой прямо на улице, лениво шевелили отростками и распухшими сосцами, сопели прорехами ртов и ноздрей, погружённые во всеобщее сомнамбулическое покачивание.

Петя понимал, что становится монстром. Эта мысль больше не вызывала в нём ни сопротивления, ни отторжения. Ему было всё равно. Даже война перестала его волновать.

«В чём-то война оправдана, — думал он. — Говорят, именно война — естественное состояние человечества. Но человечества ли? — задавал он себе уже вполне риторический вопрос. — Хорошо, что я больше не пишу стихи».

Петя перестал покидать комнату. Он больше не подходил к окну. Только неразборчивый шум ТВ сигнализировал соседям, что рядом кто-то живёт.

В один из дней Петя так и не встал с кровати. Одеяла, в которые он был закутан, окончательно слиплись. Петя лежал внутри этого кокона без движения. Было не слышно, как он дышит, и дышит ли.

Выходящее на проспект Петино окно покрыла рябь из пыли и паутины. Изредка вибрировал телефон. Мама. Несколько пропущенных, потом телефон замолчал. Когда мобильный разрядился, остался только шум ТВ: обличающие пропагандистские репортажи, расправы, выкрики горлопанов и подпевал, костерящих за всё хорошее и этих, и тех. Вскоре отсырела проводка и в сети произошло короткое замыкание. Телек стих. Экран в считаные часы зарос пылью, слизью и паутиной.

7.


Сколько дней прошло, никто не считал.

И вот однажды в комнату, сквозь вихри паутины и комья пыли пробились лучи неуютного солнечного света. Кровать посреди комнаты заняло огромное нечто, похожее то ли на куколку, то ли на яйцо, то ли на арахисовую скорлупу. В утробе этого нечта ёкнуло, зашевелилось.

«Не понял. Где я?»

Это Петя не понял, где он. Вокруг мягкая мгла с белёсым светом в сердцевине. Тесно. Ни шевельнуться, ни вздохнуть. Тело размякло и затекло.

«Руки не слушаются. Или это ноги?»

Петя подремал бы ещё, чтобы набраться сил, только дышать было нечем. Он начал судорожно биться головой о стенки, мягкие, будто хлебные корки, но тугие. Наконец, он ударил что было мочи туда, откуда внутрь проникал тусклый свет. Оболочка поддалась, треснула и он высунул наружу голову, чтобы вздохнуть.

Первый вдох обжёг всё внутри. В каждой клетке тела мучительные, сладкие колики.

— А-кр-цк! — Петя не узнал своего голоса. Если его стрёкот можно было назвать голосом.

Голова Пети застряла в коконе. Он пустил в ход лапы. Двигать ими было непривычно: слишком проворные и слишком неуклюжие.

«Их много! Почему их так много?!»

Петя поднажал и ему удалось ещё немного высунуться. Под напором его тела, занимавшего теперь четверть комнаты, створки кокона натянулись и треснули окончательно. Кокон разошёлся поперёк себя, на кровать и пол хлынула мутная жидкость.

Петя лежал некоторое время, глядя в потолок и семеня ножками. Затем он упёрся ими в комод и, покачавшись взад-вперёд, встал. Неуклюже подвинув своё тело к зеркалу, он увидел своё отражение и моментально отключился. Падая, проломил несколько отсыревших брусков от вспученного паркета.

Спустя немного времени Петя снова пришёл в себя. Встал, оправился, хотел сказать «Ну и ну», а получилось:

— К-к-кра-а-а-цк!

Теперь Петя мог говорить только на неведомом ему чудовищном языке. Сам он его не понимал, зато, как он позже убедился, монстры понимали этот язык без труда. Правда, думал Петя по-прежнему на старом языке своей страны. На языке великих писателей, великих авантюристов и великого молчаливого народа. На этом языке он когда-то писал стихи.

«Теперь я совсем не тот, кем был раньше». Петя с горечью разглядывал в зеркало свои длинные задние ноги, несколько пар передних коротких лап, длинные усики и круглое брюшко цвета побежалости.

От старой Петиной жизни, кажется, больше не осталось ничего. Только сам Петя и его мрачная съёмная квартира.

Прошло ещё немного времени и Петя обвыкся в своём новом теле. Наученный опытом последних месяцев, он стал приспосабливаться к новой реальности.

Лапки оказались удобнее для теперешнего Петиного существования, чем руки с ногами. Он без труда заползал на потолок, присасывался к нему и подолгу смотрел на шумящие на улицах монстровозы.

Он был массивен, проворен и силён, чем не мог похвастаться в своей прежней жизни. Одно мешало: Петя никак не мог улечься на спину. Каждый раз что-то причиняло дискомфорт и надо было переворачиваться на лапки. Так, ворочаясь, он по неосторожности выдавил стекло из оконного проёма. Стекло рухнуло на тротуар и разбилось. Жертв не было. Но если бы и были, не страшно. На такие пустяки в стране монстров никто не обращал внимания.

Без окна в квартире стало неуютно, но, едва почуяв приятный ветерок в спину, Петя инстинктивно приподнялся над полом и замер в воздухе.

«Крылья!»

Петя обрадовался. Это из-за них он не мог лечь на спину. Зато какую свободу они давали. Ощущение полёта совершенно невероятное. Петя сиганул в окно и обдал зычным стрёкотом спящие кварталы.

— А-а-р-ц! Ц-х-х! Ц!

Он покружил над промзоной и парком. Город под его крыльями томился, мерцал огнями, чесался и зевал, готовясь отойти на боковую. Когда Петя подлетел к высоткам, ветер с западной стороны жилого массива увлёк его за собой и сбил с намеченной траектории. Петя больно рухнул в темноту рядом с мусорными баками.

У баков, на свету, в поисках съестного копошилось несколько жалкого вида бродяг.

— В-р-эз-з! — прорычал один из них, ковыряясь в зубах консервным ножом. Остальные, трое или четверо, обступили Петю кольцом. Все они что-то бормотали на языке монстров. «Куда прёшь, фраер?» «Вали отсюда!» «Шёл бы ты на хер!» Таким был смысл их слов. Кольцо сжималось.

Петя узнал монстра, который рычал. Время от времени бродяга забирался спать в его подъезд, на отапливаемую площадку между этажами. Это был тот самый картофелевидный монстр, первый в его жизни.
Глаза бродяг кипели ненавистью и жаждой расправы.

«Надо бежать» — подумал Петя, но крылья не слушались, онемели за спиной.

Вскочив и крепко присосавшись лапами к асфальту, Петя приготовился к защите. Неожиданно для себя он издал хищный вопль и, чувствуя, как от ярости во рту копится горячая слюна, с шумом прыснул на бедолаг кислотно-жёлтую струю.

Нечленораздельно вопя, чудовища один за другим согнулись пополам. Из головы у Пети выросло острое жало и, пока бомжи корчились от боли, Петя с хрустом пронзал грудные клетки и черепа, рвал жилы и сочленения, кромсал ослабшие от голода и жизни без удобств тонюсенькие панцири. Вскоре от бродяг осталась только грязная лужица у помойки.

Наконец Петя пришёл в себя. Даже испугался.

«Неужели я вот так просто и безнаказанно буду уничтожать таких же, как я?»

Чтобы не привлекать к внимания, он поспешил к ближайшей арке. Крылья разнемели, подняли его ввысь и понесли в чернильную синеву.

«Они напали первыми. — ответил он сам себе. — Хотели напасть. Могли».

Произошедшего, кажется, никто не заметил. Единственным свидетелем событий был ребенок с красными глазами в полуосвещённом окне седьмого этажа. Как только Петя исчез во тьме, ребёнок задёрнул штору и равнодушно вернулся к компьютерной игре.

8.


Жизнь в том формате, который сам Петя ещё недавно назвал бы чудовищным, на поверку оказалась куда более удобной и, что ли, понятной.

«У монстров всё проще и определённей. — понимал он. — Живи и давай жить другим. Дают — бери, бьют — беги. Или сам бей. И нет вот этого, чисто человеческого внутреннего смятения: в чём смысл да как дальше жить. Оно и к лучшему. Так честнее. Потому что кругом враги, а жизнь — борьба».

Бороться монстрам приходилось много. За воздух, еду и право плодить себе подобных. За выживание народа, угроза которому преподносилась по ТВ как некая большая и всеобщая идея. За место под солнцем.

Монстрам кругом виделись враги, особенно за пределами их великой страны. Тамошних монстров монстры Петиной страны винили в неисчислимых бедах и обличали в великих злодеяниях. Свои же злодеяния они оправдывали священной борьбой с врагами.

Вообще Монстры Петиной страны любили всё великое и священное. От великого и священного их глаза, у кого были, наливались кровью, зубы плотоядно скрипели, а в глотках закипал яд.

Старые, поэтские сомнения ещё болтались время от времени в Петиной голове, но с каждым днём они как-то истончались, теряли силу. Петя жил и давал жить другим. Совсем не то, что раньше, когда он и сам не жил, и другим не давал.

Петя завёл себе самку. У него два года не было самки.
Дело было утром, в начале девятого. Зайдя на почту, Петя взял талон. Зал пустой. И вот она, что-то там прогрубила ему из окошка.

«Самка». — подумал Петя. Раньше он никогда бы так не назвал девушку, но мысль вспыхнула сама собой. От неё, от мысли, Петина плоть задрожала, потяжелела.

— К-к-хаа. — Это он приказал самке: «сюда».

Он вскарабкался по стене и что было мочи вставил в окошко ту часть своего тела, что отвечала за размножение. Самка повиновалась. Не то чтобы она этого не хотела. Скорее наоборот. С той же спешкой и прытью, она прижалась к окошку выдачи корреспонденции с противоположной от Пети стороны и дала войти в себя.

Соитие было быстрым и сильным. Сильным и разрушительным. От страстных фрикций потрескалась перегородка из оргстекла. С потолка посыпалась штукатурка. Конверты, открытки и бытовая химия с прилавка упали на пол.

Петя кончил. Самка с хрипом отвалилась от его чресел и свалилась со стола. Потрясённый произошедшим, Петя сполз на кафельный пол. Его лапки и ножки дрожали.

Так завязалось знакомство, почти сразу переросшее в совместную жизнь. Самка переехала в Петину однушку. Две недели они только и делали, что спаривались, не выходя из дома, лишь иногда заглядывая в супермаркет за едой и вином.

Кажется, ещё никогда Петя не чувствовал себя так хорошо. Он занял какое-то очень понятное место в жизни. Понятное ему самому, да и остальным.

Пете захотелось работать.

«Я ведь ничем не лучше других. Пора строить новый мир и всё такое», — думал он.

Петя встал на биржу, но там не спешили его трудоустраивать. Вместо того, чтобы что-то создавать, монстры предпочитали отбирать и разрушать, а разрушителей и хапуг было предостаточно и без него.

И всё же работа для Пети нашлась. Ему поручили писать стихи о великом будущем священной страны. Его страны.

Петя обрадовался и летел домой воодушевлённый. Теперь он стал признанный поэт. Он приступил к работе, засучив рукава. Тайком унёс из магазина пачку писчей бумаги. Выгнал из комнаты самку. Потушил свет. Приготовился сочинять. Но быстро иссяк.

Дело в том, что его человеческие мысли не ложились на язык монстров. Мысли людей слишком витиеватые. Они скользкие, сложноподчинённые и вечно сомневающиеся. Из такого материала стихи для монстров попросту не выходили. Петя комкал черновики и выбрасывал их на тротуар через отсутствующее окно квартиры.

Петя стал понемногу ненавидеть свои человеческие мысли, но проблема была не только в них. Сам предмет заказанных стихов давался ему с трудом. Вернее, не давался вообще. Дело в том, что достижения прошлого монстры ценили больше, чем то, что имели в настоящем и чего могли достичь в будущем. Для монстров будущее было лишь отражением прошлого, тенью славных былых событий, проецируемой в бесконечную, как зависший компьютер, временную даль. О будущем страны монстров было ужасно трудно что-то написать: оно давно состоялось, закостенело.

День за днём Петя слонялся по улицам, площадям и паркам в поисках вдохновения, но стихи не шли.

9.


Как-то раз, бродя по парку, Петя увидел девушку. По его телу сразу прошла приятная электрическая дрожь.

Он видел девушку, не чудовище. Не монстриху наподобие той, что закидывала всю округу их яйцевидным потомством. Не гадину из супермаркета. Не ужасное создание из тех, которыми кишат улицы главного города Петиной страны. Самая настоящая девушка. Человек.

«Пока что человек».

Она была жутко мила и симпатична. Золотистые пшеничные локоны, голубые глаза. Она пахла тюльпанами, весной, талым снегом и тёплым дыханием. От её аромата у Пети закружилась голова. Тот факт, что парк кишел монстрами всех видов и размеров, девушку не пугал. Она никого не сторонилась. Наоборот, заговаривала с такими, как он, тут и там, звонко смеясь в ответ на рык, хлюп, бормотание и вопли.

«Но как? Как?» — недоумевал Петя. Он, едва ли теперь поэт, а больше всё-таки чудовище, тут вот так. А она — там, красивая, мягкая и душистая. Девушка.

«Ей тут нельзя», — думал Петя.

«Они её съедят. Убьют её. Эти жуткие твари», — думал Петя.

Он взмыл в воздух, чтобы перелететь на другой берег, но девушка исчезла. Ещё долго Петя летал по округе и беспорядочно искал её. Шарил в зарослях ракиты, копошился в речном иле, то взлетая ввысь над кронами деревьев, то опускаясь к кустам и заглядывая под лавки и мосты.

«Как сквозь землю провалилась».

Удивление и забота о прекрасной девушке обернулись в нём досадой и раздражением.

— Ц-раг-х! — хмуро рычал Петя.

Озлобленный, он улетел из парка и стал кружить высоко над городом. Так высоко, что было трудно дышать, а нижние этажи высоток потонули в облаках автомобильной пыли.

Лучшее лекарство от одиночества — побыть среди таких, как ты. Ощутить сопричастность чему-то большому и единящему тебя с остальными. Понять: ты не один, не одна.

Вот и Петя сам не заметил, как его занесло в центр города. На главную площадь, где к этому времени собралась огромная толпа. Площадь кишела уродцами, ужасными созданиями всех видов, чудовищами всех сортов. Играла громкая музыка, какая-то мармеладно-сопливая попса. Монстры двигались в такт и качали головами, у кого были. Они танцевали, сношались, давили и грызли друг друга — всё здесь, на одной и той же площади.

Что это — оргия, массовое убийство, акция протеста или марш одобрения — было не понять. «И не важно». Петя уже знал, что для монстров это не имеет большого значения. Всё едино. Он пикировал в толпу, в эпицентр бури. Упав неподалёку от сцены, он кого-то раздавил насмерть, кому-то отдавил лапы и тут же танец-драка-оргия подхватила его и понесла.

«Это мой дом».

Пете хотелось заорать. Он заорал:

— А-а-а-а-а-а-х-р!

Место поп-звезды на сцене занимал гигантский половой орган. Орган-звезда тянул в толпу сотни ядовитых щупалец и разбрызгивал липкие розовые струи. Монстры вторили его движениям, это походило на зиги.

«Как здорово ощущать себя тем, кто ты есть. И не быть кем-то другим. И не пытаться быть кем-то ещё. Даже если быть собой значит убивать тех, кто не есть ты. Такова природа. Противиться ей преступно». Так думал Петя, пока танцевал, сношался и убивал. Какой-то частью себя Петя ещё был поэт, а поэты всегда думают о чём-то, даже когда танцуют, сношаются и убивают.
Вдруг по телу Пети пробежала электрическая дрожь. Он перестал кромсать соседский труп и, не убирая жала, завертел головой.

Он быстро нашёл её. Она шла в толпе, у самой сцены. Просто шла посреди оргии, убийств и танцев. Она не танцевала, не отвечала на удары и приставания. Шла мимо, скрестив руки на груди. Она не плакала, нет, но и не улыбалась.

Быть может, это и раззадорило Петю. Она не разделяла всеобщего ликования, но и не сопротивлялась ему. Она выделялась. Она хотела показать: я другая, не такая, как вы.

«Нет-нет, погодите-ка, — думал Петя, — Она не просто другая. Хитрая тварь! агр-х! Она строит из себя слабое и чистое существо, а сама ставит себя выше всех, выше своего народа, выше нас. Ц-раг-х! “Я вся такая слабая и беззащитная, — Петя кривлялся у себя в уме, писклявым голосом изображая девушку, — но вы мне ничего не сделаете. На моей стороне чистота и справедливость, за мной правда. Я вас всех побежу. Да-да, уродов и монстров, всех вас уничтожу” Г-р-рац-х!».

«Сука», — хотел взвыть Петя, но вырвалось лишь нечленораздельное свирепое рычание.
Он пошёл за ней, прорываясь через толпу.

«Не уйдёшь», — думал он.

«Я покажу, кто ты такая», — думал он.

Горы трупов и лужи потрохов, сношающиеся кучки монстров, танцующие в одиночестве тела — всё это мешало идти, но Петя шёл.

Девушка прорвалась сквозь тиски толпы. Она брела по брусчатке мимо музея и старой городской стены, мимо гостиницы, к подземному переходу. Петя взлетел.

Она увидела его. Она побежала.

Крылья несли Петю. Он приближался. Она перебежала дорогу прямо по проезжей части. Визг тормозов, клаксоны, лязг металла. Она на другой стороне. Запнулась о бордюр. Встала и побежала снова.

Петя летел.

«Тебе не уйти».

Она знала, что ей не уйти. Не добежав до метро, она остановилась. Она обернулась.

Она не успела его разглядеть. На огромной скорости Петя пропорол девушку своим жалом и, насадив её на себя, взмыл вместе с ней в воздух. Её пшеничные локоны перепачкались в крови. Руки и ноги безжизненно болтались.

«Я покажу, кто ты такая», — думал Петя, не снижая скорости. Он обогнул транспортную развязку и торговый центр. Он возвращался на площадь.
Он подлетел к сцене. Приземлился прямо посреди и бросил девушку на край. Толпа ликовала. Усы, клешни и челюсти из первого ряда тянулись к ней и почти доставали. Несколько камер снимали их двоих и транслировали на огромный экран.

Монстра со щупальцами не было. Музыка стихла. К сцене прибывали всё новые и новые чудовища. Колонны грузовиков развозили горы свежих трупов.

— Ар-р-р-г-ц! — рычал Петя.
— Ар-р-р-г-ц! Ар-р-р-г-ц! — вторила толпа.

«Думаешь, ты другая?» — он кромсал тело девушки, разрывая его на части.

Он отделил её члены друг от друга. Руки и ноги выбросил в толпу. Перед ним лежало на спине человеческое туловище и рядом голова с открытыми глазами.

«Во-о-от, — он аккуратно вспорол живот, — посмотри».

«Видишь? — он копошился, выворачивая наизнанку то, что осталось от тела бедняжки. — Ты такая же, как я».

Он вывернул уже всё, что мог.

«…Просто сама ещё об этом не знаешь».

С каждым движением Петя свирепел.

«Да где она?»

Вот уже от тела не осталось ничего, одна мокрая лужица.

«Где она? Где?»

Петя взвыл, но зрители не слышали его воплей, так как микрофоны со сцены убрали. Толпа бесновалась. Со стороны произошедшее казалось органичным элементом шоу. Эффектной паузой перед выходом очередной звезды.

Петя разрыдался, сжимая в лапах крохотную девичью головку.

Конферансье, почуяв неладное, замахал охране. Петю скрутили и убрали подальше от камер. На краю сцены осталась только голова с пшеничными, перепачканными в крови, локонами и широко распахнутыми глазами.
Концерт продолжился. Глаза глядели в толпу.

10.


Весна того года выдалась холодной, лето бледным, осень дождливой, а до зимы Петя не дожил.

Монстры уничтожали друг друга без счёта и причины, на войне и без войны. Однако Петя, хоть и был монстром, в этом больше не участвовал. Он охладел к лозунгам, маршам и кровавым оргиям. Исхудал, почти не ел и не пил. Дни напролёт он бродил по улицам главного города своей страны и пытался найти ещё одного человека. Хотя бы одного не-монстра.

Он никого не нашёл.

Совсем отчаявшись, Петя забрёл в случайную подворотню на окраине города. Там, прямо на отсыревшем асфальте, под окнами старой пятиэтажки крупный монстр со смаком терзал другого, поменьше. Стиснув тело жертвы длинными щупальцами, монстр жалом пробил тонкий хитин грудной клетки. Из хитина сочилось бурое желе.

Петя равнодушно обошёл парочку и свернул в тихую арку. Там он нашёл торчащий из стены кусок трубы. Поднатужившись, он сорвал трубу с крепления и вонзил её себе в живот. Пожалуй, нет, не вонзил, а насадил себя брюхом на трубу.

Было больно. Петя удивился тому, что монстры тоже чувствуют боль. Несмотря на боль, Петя распорол своё брюхо и лапами начал доставать оттуда внутренности. Вот он достал их все, так что внутри Пети, кажется, ничего не осталось.

«Где она? Где?»

Петя разрыдался бы, если б мог, но его тело онемело и он больше ничего не чувствовал. По какой-то необъяснимой инерции он продолжал копаться в растёкшейся по асфальту остывшей требухе. Он так и не нашёл того, что искал.

Петя понял, что умирает.

11.


Вскоре умер вождь страны монстров. Да, у страны монстров был вождь, самый главный монстр. Он умер, кажется, от болезни.

Вождь умер. Страна погрузилась в траур. По всем ТВ-каналам и в интернете, по кухням и кабинетам монстры зашебуршали, заёрзали, зашевелились в ужасе и смятении.

Для страны монстров настало дурное время. На следующий день после похорон вождя в стране монстров выпал коричневый снег.